?

Log in

No account? Create an account
Спустя месяц после отпуска...
val_12
«Ах как спится утром зимним,
на ветру фонарь скулит – желтая дыра…»
У Митяева скулит фонарь, а мне последние недели все мерещится, особенно во сне, старая моторная лодка в Венеции. В узеньком, всего метра два, канальчике, но совсем рядом с их главной «улицей» - Гранд Каналом. Рядом, а потому волнуется вода в этой «улочке», колышет все время лодку, и трется она о деревянные сваи, вбитые, по обыкновению, рядом с причалом. Трется и стонет, скулит, плачет, канючит. На все лады, но все-же, в основном, жалобно так и тоскливо. Похоже, давно она здесь, у свай – водорослями все днище заросло, крепление мотора проржавевшее, да и сквозь белую краску ее нутра пробивается рыжина. Но ведь мотор подвешен, и дверь парадного ( ну не называть же «подъездом» - на чем в Венеции подъезжать-то) открыта. И окна, похоже, жилые. Ведь что стоит хозяевам прекратить этот стон - выйти, прыгнуть в лодку, завести мотор, и туда, на свободу, где волна, где снуют катера и гОндолы ( именно так, с ударением на первый слог), где круглосуточная и круглогодичная жизнь. Но нет, ее похоже надолго оставили так, скулить и ржаветь в одиночестве. И она действительно напоминает забытого всеми старого цепного пса, с тоской глядящего сквозь старый полуразвалившийся забор на вечное неумолчное движение. Движение без него. И скулит он уже не столько для хозяев, сколько для меня – праздного гуляки…а чтобы не задавался. Ошейник, он ведь, на самом деле, у каждого. И кто знает, какой длины цепь мне уготована…
Будь я Диной Рубиной, я бы уже придумал для лодки и ее хозяев-венецианцев какой-нибудь сюжетец, из которого бы родился потом занятный вкусный роман.
Но, поскольку я – это я, мне пришлось написать так…может быть отпустит, и не будет больше чудиться по ночам стон старой лодки.

Воспоминания, навеянные фотографиями кота Морены
val_12
Я уже не помню, каким образом тот кот появился в нашей семье. Он был не первым и не последним, традиционно серого дымчатого окраса, и носил, естественно, как и все коты до него, кличку Пушок.
И, в то же время, для нас это был единственный в своем роде и, безусловно, выдающийся кот. Так кошки не вели себя ни до, ни после него. Такими не были кошки: ни у соседей, ни у родных, ни у знакомых.
С самого раннего его кошачьего детства ( оно совпало с моим) как-то сам по себе завелся довольно четкий порядок. Поскольку ни до, ни после этого Пушка, такого порядка не было, я сделал заключение, что порядок был установлен самим Пушком.
Наш с ним день начинался с того момента, как я уходил в школу: кот обязательно выходил проводить. Он провожал, конечно, не только меня: еще и маму с сестрой в садик, а папу на работу. Он солидно сидел в прихожей и внимательно, как казалось, наблюдал за тем, чтобы все было одето, обуто и зашнуровано. Кстати, и встречал он тоже всегда – заслышав и распознав шаги в коридоре, он забирался по войлочной обивке вверх по двери – как раз до уровня лица пришедшего члена семьи. Поэтому, когда кто-то входил, на открывающейся перед ним двери висела все та-же внимательная кошачья морда.
Когда я приходил из школы, мы с ним обедали. Делал он это солидно и с достоинством. Вообще, в части еды он выходил из себя только в одном случае: если ел рыбу. Особенно обожал налима. При виде и запахе свежего налима он терял всякое самообладание и становился опасным для окружающих.
После обеда он ложился спать…обязательно в нашей детской – я в это время делал уроки. Такое ощущение, что следил за тем, чтобы уроки были сделаны тщательно и добросовестно. А потом…потом была игра. Практически каждый день, с двумя обязательными, святыми для кота элементами: футболом и прятками. Футбол, это когда он, в дверном проеме , умудрялся одновременно поймать и увернуться от мячика. Прятки - это когда я должен был пройти несколько раз мимо одной занавески, и где-то на третий проход кот торжествующе прыгал мне на ногу. После этого игра шла по моему сценарию. Он позволял почти все. Самыми крутыми элементами игры были: подбрасывание кота к потолку – кот-космонавт, а также привязывание кота к детскому зонтику и сбрасывание его с телевизора – кот-парашютист. Так длилось ровно полчаса. Потом к коту было бесполезно приставать. Он огрызался и прятался куда-нибудь. Или, если его оставляли в покое, ложился спать. Я тогда не знал, что кошки обычно спят не менее 16 часов в сутки и меня удивляла эта его постоянная готовность дрыхнуть.
Самым любимым событием для кота была, конечно-же, поездка на дачу. Он и машину то любил, похоже только из-за этого. На даче была свобода. И видели мы его редко-редко. Только если мышь поймает и принесет показать. Я совсем недавно прочитал, что оказывается, кошка приносит тебе свою добычу не для того, чтобы похвалиться, а чтобы покормить. Кошка – существо социальное. Интересно, а она обижается, когда ты не ешь принесенную ей добычу?
По вечерам мы часто собирались у телевизора. Кот обязательно был с нами. Он с неизменным вниманием и не отвлекаясь смотрел на экран, если шел какой-нибудь фильм. Он выслушивал с отцом все телевизионные новости. А если показывали хоккей или футбол, то он забирался на телевизор и пытался лапой вмешаться в игру. Ровно в полдесятого он подходил к двери и отец выпускал его из квартиры. Утром, ровно в пять утра кот молча сидел под дверью и ждал, когда его впустят назад. Весь этот распорядок привел к тому, что дома у нас не было никаких лотков и коробок с песком, и не пахло никогда, хотя кот вырос здоровым, матерым таким котярой.
Все кончилось неожиданно буднично. Как-то утром кот не пришел. Несколько месяцев в нас жила надежда, что может быть он вернется. Кажется, даже моя малюсенькая сестра его ждала. Мы вскоре переехали, и я еще долго бегал к старому дому: вдруг….Но нет, наверное, или под машину попал, или собаки задрали.
Вот такой был в моей жизни кот.
В Риме…кажется на Via Gesu, есть огороженный участок раскопок старого города. И в этих раскопках живут кошки. Они считаются местной достопримечательностью, там всегда есть туристы. Я в первый раз тоже с удовольствием за ними наблюдал. Долго. Они казались такими естественными, почти дикими. И только во второе мое посещение этого места я увидел щиты с надписью: «Все кошки учтены, вакцинированы и стерилизованы». Всё - прелесть пропала, ушла. Но все же, я иногда захожу к ним, когда бываю в Риме – кошки ведь.

(no subject)
val_12
Я не люблю носить шапки…А также кепки, шляпы, фуражки и прочие…береты. Неудобно, душно. То уши жмет, то мозги потеют. Но так неожиданно с недавних пор полюбил…бейсболки. Сама кепочка – так себе, но козырек! Козырек оказался великой вещью. Если смотреть на все из-под козырька бейсболки, окружающий мир становится другим. Ты оказываешься, если не над ним, то где-то в сторонке. У тебя появляется ощущение стороннего наблюдателя. Любое событие на взгляд из-под козырька имеет другую систему координат – и ты не ее центр. И все, что находится внутри этой системы, можно анализировать с разной степенью отстраненности: от живого участия юного натуралиста-ботаника, до крайнего цинизма навеки пропитавшегося запахом формалина патологоанатома. Вдруг ты чувствуешь себя защищенным: от любых неприятностей, хамства, нервов и пустых треволнений. А еще, взгляд из-под козырька неминуемо заставляет тебя… гордо приподнимать подбородок. И оказывается, что жить не больно, что люди – не так уж плохи, что все преходяще, что суета неуместна.
Правда, есть те, кто всегда рядом. Семья, друзья, любимые, родные. Ну так ведь дома бейсболочку-то…нужно снять. Нельзя, ну никак нельзя, быть в бейсболке дома.
Иногда встречаются люди, перед которыми, со временем, или сразу, ты сам снимаешь свою кепку. Сначала робко, ненадолго, с оглядкой. Потом все чаще, с готовностью, с удовольствием. Ведь это же так здорово, без кепки. Вот только пусть она где-нибудь рядом, под рукой побудет. Полежит. Не мешает ведь.
И совсем-совсем редко, но…всегда и у каждого, встречаются те, кто сами сдергивают с тебя твою жалкую бейсболку. Сдергивают едва-ли ни первым взглядом, словом, жестом, прикосновением. И выкидывают ее прочь. Не надо им сопротивляться, ведь это - Судьба.

(no subject)
val_12
Люблю вокзалы. Точнее, не вокзалы, а перроны. Поезд уже вот он, готов, принять тебя в свое теплое нутро. И счастливейшим образом приходит понимание, что этот огромный, душный, навязчивый и, одновременно, совсем-совсем чужой город вдруг взял…и отпустил тебя. Когда выбираешься из города на машине, это так не происходит… Для пассажиров автомобилей город цепок, часами держит, изматывая в пробках . А поездом: вышел на перрон…и тебя уже нет.
А еще, на перроне много всяких огней: синих, желтых, красных и зеленых. Если прибавить к радостному предвкушению поездки еще и навеки засевшее в подкорке детское ощущение Нового года, то эта иллюминация – как нельзя кстати.
Не пью чай на ночь – слишком тонизирует. Жаль – звон ложечки в стакане, дребезжащем в мельхиоровом подстаканнике, обязательно должен сопровождать чуткую дрему пассажира. При этом, здорово, конечно, что есть вагоны, где другие пассажиры (а также их носки, храп и навязчивый треп) могут появиться только по твоему желанию. Когда-нибудь, я обязательно куплю билет до Владивостока в вагоне «Люкс» ( там есть еще персональный сортир и душ). И проведу в поезде неделю.
Кажется, мой нынешний домик в деревне стоит не совсем правильно – он далеко от железной дороги. Когда я буду на пенсии, то хочу, чтобы было слышно проезжающие поезда. Интересно слушать, как мимо проезжает чья-то жизнь.

(no subject)
val_12
Все-таки голубое небо - это замечательное изобретение природы. Думаю, будь небо не голубым, а...желтым или зеленым, это было-бы не то. И ведь так здорово, что стекло в бизнес-зале аэропорта хорошо вымыто - ничто не мешает смотреть в это небо. Оно теперь бледно-голубое, с белыми прожилками облаков. И грязноватые маленькие тучки ближе к горизонту - ну...за день немножко грязи накопилось - лишь подчеркивают эту поблекшую к вечеру голубизну натруженного неба.

Я благодарен сегодняшнему дню за то, что он закончился. Он закончился достаточно быстро, хотя и было много дороги. И за то, что он был не слишком долог – ему отдельная благодарность. Казалось бы , в моем возрасте уже не стоит так просто разбрасываться днями – после экватора им особый счет. Но…что у этого дня в активе? Две не слишком много значащих для реального дела встречи. Одна из них еще и неполезная отчасти. И такая…выматывающая, хотя длилась всего полтора часа.
Но, все закончилось, слава Богу – и это главный актив сегодняшнего дня.
А в пассиве? Я немного устал. Но это поправимо – сейчас приеду в гостиницу. Выпью внизу в баре соточку баккарди и сделаю попытку уснуть. Если снотворное сработает, то усну. Если нет – то буду валяться, считать слонов и…все равно усну. Но главный пассив – этого дня уже больше не будет никогда, и все что упущено, не сделано, профукано и прое…но сегодня, никогда не случится. Ушло, так и не появившись, безвозвратно.

(no subject)
val_12
Пустая длинная ровная прямая дорога. Есть на моем пути такой участок. И каждый раз, когда проезжаю по нему, в какой-то момент ощущаю, как машина сама, не спрашиваясь меня, плавно и незаметно ускоряется. Не растут обороты, не вдавливает тело в сиденье, не раскачивается подвеска. Просто, вдруг, появляется какое-то ощущение другого мира. Другое небо, другое солнце, другие деревья вокруг. Обгоняемые попутки не задерживаются в сознании, а встречные…их почти не замечаешь, они не мешают – ведь они на другой полосе, а значит – тоже в другой реальности. А еще, в этом новом мире ты легко можешь как следует рассмотреть совершенную красоту луня или коршуна, висящего над дорогой. И иногда увидеть, как он отвесно падает на впавшего в транс суслика, по обыкновению чему-то молящегося своему суслиному богу (молитва-то...предсмертная получилась). Иногда прошмыгнет в кустах лисенок, и ты успеваешь разглядеть в деталях его озабоченную морду и бурую, редкую, свалявшуюся, грязную шерсть. Кажется даже, что ты отчетливо видишь и слышишь шмеля за мгновение до того, как от него останется очередное желтое пятно на ветровом стекле…
А потом, что бы не раздавалось из динамиков, в ушах начинает звучать: «Тебя там встретит огнегривый лев…» Все! Пора возвращаться.
И тогда уже осознанно замечаешь, что на спидометре 190-200, и ты проехал 20 км за 7 минут. И ощущаешь, все еще как со стороны, себя – настоящего, взъерошенного, с мокрой спиной и широко открытыми глазами. И приходит жутковатое осознание того, что все это время ты был где-то далеко - там, где время течет по другому. И прожил в этом «далеко» целую жизнь.
Хорошо, что вовремя получается вернуться. Подумалось, что если кому-то вернуться не захотелось, то…появляется очередной памятный посмертный придорожный обелиск.

(no subject)
val_12
Иногда болеется так, что погружаешься куда-то в небытие, лишь эпизодически выныривая в этот мир. И большую часть времени находишься на грани этого небытия… Там, на грани, на самом деле думается как-то по особенному. Мысли…тягучие, медленные, все как одна важные. Обдумываются неторопливо и основательно. Иногда одна из них уходит недодуманной, ей на смену приходит другая…не менее насущная. Той, ушедшей мысли не жаль – она все равно вернется. И додумается. Сегодня, завтра и или через год – не важно когда. Я в таком состоянии сравниваю себя с марсианином у Р.Хайнлайна. У него марсиане были не гуманоидами, жили по нашим меркам вечно, и покидали этот мир только самостоятельно – в минуту слишком сильных волнений или когда просто уставали жить. Они и обдумывали каждую мысль месяцами и годами. Куда торопиться – ведь жизнь вечна))
А потом, через несколько часов, такое состояние неминуемо проходит. Возвращаются звуки, потом открываются глаза. А когда вместо туманных и непонятных образов, сопровождающих важные и неторопливые мысли, в мозгу решительно и ясно возникает видение тазика с пельменями, то все…болезнь закончилась. Пора вставать и продолжать суетиться…день за днем, год за годом…И лишь иногда, немного с сожалением думаешь о том, что осталось очень много недодуманного, брошенного на полпути, но такого по настоящему важного.

Про диспансеризацию
val_12
Чудны дела твои, Господи! Моя медицинская страховка позволяет получить максимально качественный сервис, по крайней мере, в части прохождения ежегодного планового медицинского осмотра. В течение двух дней со мной несколько часов проводит один из лучших на несколько сот километров в округе врачей ( он, по совместительству, является моим давним приятелем, школьным еще другом, но сути дела это не меняет – просто многочасовые обследования сопровождаются еще и взаимоприятными беседами – вот, собственно, и все мое отличие от других пациентов), при необходимости отдельные врачи-специалисты, и, в придачу, целый сонм медсестер. Все обследования проводятся на самом современном, даже по продвинутым западным меркам уровне, о чем мой приятель-доктор со вполне обоснованной гордостью каждые полчаса заявляет. Медицинское отделение, где проходит обследование, прекрасно отремонтировано, палаты небольшие, но, что называется, все есть: удобная механизированная кровать, собственный санузел с душем, обогреваемый пол, кондиционер и даже…закругленный по феньшую угол, дабы пациенты или медперсонал не набивали шишек во всяческих ургентных ( гы-гы, где-то подсмотрел врачебное сленговое словечко) случаях. Но…
Протоколом обследования предусмотрена такая простейшая штука, как рентген органов грудной клетки ( то, что, насколько понимаю, испокон советских еще веков является краеугольным камнем…той самой ежегодной всеобщей диспансеризации). Поскольку такой рентген – штука дорогостоящая и громоздкая, то существует он один на весь больничный комплекс. А посему, в один прекрасный момент я, очевидно, оказался за пределами суперчистого и суперсовременного медицинского совершенства в чем-то таком мрачно-серо-коричневом, представляющем из себя коридоры вполне себе стандартного, с советских еще времен благополучно ветшающего стационара общегражданского пользования. Я не сноб, и не ханжа, окружающее воспринимаю адекватно и не собираюсь картинно ужасаться по поводу этого самого ветшания – виданного каждым из нас не раз и не два – все было не лучше и не хуже, чем в 95% стационаров страны. И…
Вот тут я увидел нечто, реально встряхнувшее мою…все-таки кое-что повидавшую в этой жизни душу. Это самое нечто называлось невероятно просто: «Рекорд-301». Да-да. Телевизор. Черно-белый. Наверняка его прекратили выпускать вскоре после моего рождения. По крайней мере, не позднее середины семидесятых. Подойдя поближе я увидел, что пластиковая рукоятка переключения программ, естественно, лежит рядом, поскольку сломана, но если ее соответствующим образом приложить ( в разрушенный паз уже был вставлен уплотнитель из скомканной бумажки), то…она еще в состоянии провернуть супертугую ось коммутатора. В общем, как у 90% его собратьев, навсегда оставшихся там - в 70-х годах самого что ни на есть 20-го века. А потом…я его включил. И получил чудесным образом изогнутое буквой S изображение, сопровождаемое сильно искаженным и шипящим звуком. У меня на глазах немедленно выступили ностальгической, надо полагать, природы, слезы умиления, а рука непроизвольно и… немедленно двинула телевизор в бочину. Он и не вздумал обижаться, а благодарно выдал изображение, позволяющее разглядеть отдельные черты лиц людей на экране. Как и положено, длилось это примерно 10 секунд – как раз время, достаточное для того, чтобы вернуться к некоему гипотетическому дивану – после чего изображение, естественно, вернулось к S-образному внешнему виду. Когда я наблюдал это последний раз, я не умел еще произносить вслух матерных слов. Не стал делать этого и сейчас, а просто покорно подошел опять к телевизору и… двинул его в бочину. А…
Потом пришла медсестра и увела меня…из детства.
Вот такая у меня получилась диспансеризация.

ОСОБЕННОСТИ СОВРЕМЕННОЙ КОММУНИКАЦИИ
val_12
Раньше, когда почту возили ямщики, письма шли до адресатов месяцами. Но что это были за письма! Обстоятельные, неторопливые, емкие…они и писались, если не месяцами, так неделями. Ведь следующее «свидание»…ох, не скоро. А нужно и про погоду, и про щенков от новой суки, и про виды на урожай, и про здоровье. Ну а как же не распространиться о бренности всего земного, о злой тоске-злодейке, запершей светлый ( ну а какой-же еще!) ум в рутине глухой повседневности. Ну а любовное томление, а страсть,…ну не ограничишься же тремя строчками, надо глубже, надо красиво, чтоб наверняка, чтоб надолго. И ожидание ответа: долго-долго…сначала и не ожидание вовсе, а так, предвкушение его. А потом ожидание, взгляды на дорогу, исправника (конюха, полового, горничную) на станцию, да и сам, при случае,…а случаи находятся все чаще и чаще. Надежда получить письмо зреет долго, исподволь, становится большой, томной, душной. И письмо наконец-то приходит! Радость! Нетерпение до дрожи в руках! Прочитать, сначала залпом! Затем перечитать – быстро! И еще много раз, уже неторопливо…протяженно, каждое предложение важно, каждое слово,…а их вон ведь сколько.
Потом письма стали развозить поездами и самолетами. Все сократилось до недель и дней. И письма…стали сжиматься. И надежда: живет между двумя приходами почтальона. И все же – вот он, конверт, и вскрывать его…руки не дрожат, но…все-еще значимо.
Сейчас почта доставляется мгновенно. Письма, даже если в двух строчках всего, по-прежнему называются письмами. И надежда на ответ живет секунды: между двумя кликами компьютерной мыши. И мельчает, мельчает…
Tags: